Tags: В. Маас

харбисон

(no subject)

Сколько раз не ночевал я в Москве, всегда это были
Убитые напрочь жилища, cтуденческие халупы,
За стеклами, рыжими от двадцатилетней пыли,
Будто бы перевернутого старинного телеприемника огромные многочисленные тусклые лампы,

Вздымавшиеся над долиной реки Сетунь, страшно мерцали
Всю долгую дождливую ночь, ни ответа, не привета,
А люди, которые меня у себя принимали,
Всегда платили кому-то какую-то бешеную квартплату

За холодильник с изображением олимпийского мишки,
В котором не было ничего, кроме пакетика засохшего лавра,
За белым огнем горящие бессонные высотки и многоэтажки.
Однажды я ночевал даже в келье Троице-Cергиевой Лавры,

Но в пустыне московской живет гораздо больше монахов,
Тусклые металлические колбы церквей в ясный день, бронзы обшарпанной листья,
Лица моих новых виртуальных друзей я помню плохо,
Но зато хорошо – их бессонные обреченные подъезды, все похожие на тот подъезд, где убили Влада Листьева.

С экрана старого телевизора со снятой задней крышкой,
Стоявшего в доме моего деда на две тысячи сто втором километре,
Смотрел этот мертвец в красивых подтяжках,
И вот по лицу его пробегала рябь, как от свежего ветра.

Как свежего ветра свист, осин облетевших шорох,
И вот уже тебе ни Явлинского, ни Гайдара
За две тысячи километров в доме без шторок,
Когда изображение пропадало

Предпринимался магический ритуал телевизионного вуду -
Шевелишь отверткой пыльную электронную колбу,
И где-то в Москве медленно загораются вечерние башни МГУ и МИДа,
Трогается остановившийся в тоннеле поезд, с облегчением выдыхают полупрозрачные толпы

А ночью проснешься на полу, на пыльном паласе
Охваченный смутным восторгом покатавшегося на метро,
В столице этой бездомности, у потертых золотых ананасов
Падает мокрый снег в банном свете прожекторов.
харбисон

(no subject)

Раньше мы все часто видели неопознанные объекты,
Синий свет будил по ночам, и внезапно озарялись сады,
На столе голубела белая чашка, сияли вчерашние объедки,
О, эти лунные тени оставленной с вечера на столе зачерствевшей еды!

Хотелось жить этой жизнью микроскопического героя,
Быть Сильноруким Нилом, вышагивающим по кладбищу с дохлой кошкой,
На белом пути каждую ночь вытягивалась большая,
Как от могилы, длинная тень от маленькой крошки.

А в небе сияла Земля, космический телевизор,
В золотой и серебряный век таинственных сериалов,
Когда каждый кусочек сыра был египетским обелиском
В лунные ночи, и заснувшей Англией - серое одеяло.

Дома, двухэтажные черные сундуки, карты, лампы,
Cпящие люди среди снежного, запорошенного барахла,
И каждый лист, оторвавшийся от полночной ноябрьской липы,
Летит, вращаясь, как заброшенная космическая станция, полная зла.
харбисон

Про улицу Одесскую

А вам снится Ашотик?
Тот таксист, который не оборачивался бы лучше.
По стеклу возят беспомощные щетки,
Дождь идет, буря, пассажир с ужасом смотрит на затылок и уши,

Куда несется этот седанчик -
Как самолетик имени Бади Холли со светящимися окнами среди огромных гор мрака,
Сверкают молнии, кто-то плачет,
Все с плеском захлестывается прозрачным потоком -
В ночь Самайна и Хэлоуина,
Этих неправославных праздников, чуждых нашей культуре?

Мчится маленькая машина,
Среди черных мокрых кустов, которые выскакивают перед нею, как в тире
Выскакивают разные рожи с деревянным стуком,
Чтобы упасть обратно с металлическим звоном.

Вот синяя призрачная свинья перебежала дорогу
На фоне мерцающих микрорайонов.

Ночью, в машине, под музыку группы "Гоблин"
В красном свете на перекрестке, открытый чужому взгляду.
Что ты мне пикаэшь, гоблин,
Говорит Ашотик водителю из соседнего ряда,

И пассажир, везущий в пакете пустые молочные бутылки,
Вдруг действительно замечает в автомобилях полчища бесов,
Женщина с лицом крокодила, ребенок с лицом галки,
Лепреконы, черные кровогубые принцессы.

Ад - это другие, гласит cтаринная поговорка,
Во всех окнах отвратительные снапшоты,
Мчится микроскопическая семерка
По вытянутому уху сомнабулического Ашота.

Справа, а потом слева, а потом снова справа сияют трубы ТЭЦ,
Cтранное делает здесь улица Одесская закругленье,
Спишь, а потом снова встаешь, а потом снова спишь, молодой отэц,
И не ясно порой, где начало, а где конец сновиденья.
харбисон

Про улицу Пермякова

За поясом у Г.П. Пермякова – стволы, как минимум, три,
Целая сибирская роща смерти за поясом у Г.П. Пермякова,
Горячее пролетарское сердце у него ишачит внутри,
И глаза у него, как фары, никто никогда здесь не видел такого.

Вечерами прохожий сторонится синего света,
И стремится подальше обойти дом № 2 по Подаруевской улице,
Лучи хлещут из второго этажа первого в Тюмени большевистского Cовета,
Ведь Г.П. Пермяков не носит черных очков и не жмурится.

Синее, неизбывное, глазками водит,
И по стене бегают фонарики, следуя прихотливому рисунку рваных обоев,
Я с тобой, пока у тебя хватает сил ненавидеть,
С тобою, пока ты еще не знаешь покоя.

Ночью, бряцая оружием, пришли товарищи получить указания,
В доме зима, тишина, ни собаки, ни кошки, долго стучали в ворота,
Да в конце-концов, мало ли чего, оторвали замки и вломились в здание,
А там, посреди всех этих разбросанных грязных тряпок буржуйских, во тьме, выложив револьверы на стол, Г.П. Пермяков читает «Вешние воды»

При помощи одного только своего внутреннего света:
«- Этого я уже совершенно не понимаю, - заметил Санин, - на воздух нам стрелять, что ли?»
В самой мирной русской книжке про любовь, оказывается, запрятано достаточно пистолетов,
Г. П. Пермяков с сожалением отрывается от описания неудачной дуэли.

Жмурясь от этих лучей, жмутся испуганные товарищи - волчата
В темной комнате перед лицом настоящего льва,
Рука тянется к рукоятке мауэзера, кольта или другого кольта,
Светит огромная голова.

Cнаружи все это выглядит, может быть, как тихий домашний вечер,
За задернутыми шторами на втором этаже синий колеблется огонек,
Но на самом деле там с ненавистью глядят друг на друга отъявленные гады и сволочи,
И самая отъявленная из них готовится нажать на курок.

Зима, снегопад, полночь, глухие удары в гонг,
Темная улица спит, к голой руке прилипло нежное ухо.
Бэнг, как говорится, бэнг,
Тем, кто приходит тихо.

Бэнг, как говорится, бэнг, тем, кто приходит не вовремя, легка
Нежная песня, спи, не помни плохого
В честь какого лютого чувака
Была названа в Тюмени наша улица Пермякова.
харбисон

(no subject)

Куда мы ходили, зачем ходили?

Луна скрывается в облачном крокодиле,
Ушлый сосед Сережа стучится в мою дверь.
Друг мой любезный, больше всего в мире,
В этот поздний час хочется мне, поверь,

Повидать моёго кузена, моёго двоюродного брата,
Но если я сам попытаюсь его из дому вызвать,
То он сделает вид, что дома никого нет, и не выйдет за ворота,
А его родители спустят на меня овчарку Маркизу.

У нас, мой друг, существуют семейные разногласия особого рода,
Но тебе, наверное, не нужно о них знать,
Единственное, о чем я прошу, чтобы ты пошел со мной к этому уроду,
Моёму двоюродному братцу, все, что от тебя требуется, это просто моёго кузена на улицу позвать.

Куда мы ходили, и как мы тогда сходили,
Давно это было, я почти не помню уже,
Деревянные тюменские двухэтажные дома, похожие на почерневшие ульи,
И в каждом из них грязные шторы тускло светятся на втором этаже.

Берегись, злая собака, - древний закон заборов в темном городе этом,
И неизвестно какая вылетит из улья пчела, и на тебя нападет.
Мы в ту ночь возвращались от кузена с победой,
И Сережа нес дрель, ради которой, как выяснилось, был предпринят этот поход,

Как вдруг на пустой перекресток улицы Казанской и улицы Свободы
Выскочила cморщенная старуха изрядно навеселе,
Эй, юноши, пойдем со мною, у меня для вас есть ЧТО-ТО,
И попыталась схватить соседа Сережу за руку, как скелет.

Э, нет, устарела, голубушка, гаркнул он, пораженный
Резвостью этой пьяной ведьмы в сером платке,
Которая за нами вдруг побежала,
Растрепанная, гигантскими шагами, застывая в прыжке.

После краткой погони, в которой верх одержали молодые ноги,
И старуха вопила чего-то нам вслед, злющая, под светящимся фонарем,
Как ты думаешь, все-таки, что ей от нас было надо,
Спросил я Сережу -
Я не знаю, Артем.

Куда мы ходили, зачем ходили,
Давно это было, я не помню уже,
Луна скрывается в облачном крокодиле,
И грязные шторы тускло светятся на втором этаже.
харбисон

Поэт, неустанно составляй антологии!

belka_brown запостила хорошее стихотворение, стал искать в интернете, нашел ругательную рецензию, где в качестве  недостатка антологии называется буквально следующее:

С богатством тоже негусто. Индеец вспоминает, как его предки убивали оленей. У дочки прорезаются зубы, и ей скоро будет наплевать на стареющих родителей. Белым школьникам не по душе диалект их черной одноклассницы. Женщина вспоминает сына у гранита мемориала погибших во Вьетнаме. В Лос-Анджелесе уличные беспорядки. Шестнадцатилетняя девушка красит глаза. Домушник наслаждается взломом: это как секс. Человек мечтает создать великие книги и подписывать их девушкам — и понимает, что не бывать этому. Мать пьет, чтобы забыть мужчину. В Африке умирает ребенок, а обыватель-американец сидит у телевизора с женой и горячей лазаньей. Подростка впервые посещает мысль о смерти. Женщина вытаскивает кресло на задворки, чтобы хоть недолго побыть там никем, самой собой, вне вечных забот о детях. Официантка презирает клиентов бара. Подавляющее большинство стихов производят вполне серое впечатление.

Клевый хорошо сформулированный эстетический идеал В.Мааса.

харбисон

(no subject)

В дветысячипервом году еще не у всех были мобильные, вот как,
И, чтобы позвонить своей девушке, надо было пойти, прогуляться немного,
У Строительной Академии, там стояла телефонная будка,
Вернее, две синих обсосанных раковины, поставленных на общую ногу, друг против друга.

Снег падал за воротник, весь в этой метели, в этом свечении,
Я брался за липкую трубку, и бормотал односложности,
Ведь было отлично слышно, как бранится человек в противоположной ячейке,
Хоть время у нас было такое, что хотелось говорить нежности.

И вот, одним ухом я слышал, как ты плачешь у заставленного фигурками старого пианино,
От этой моей неразговорчивости внезапной, необъяснимой,
А другим - как в противоположной ячейке какая-то пьяная скотина,
Мстит телефонной трубке за собственный отвратительный в паспорте снимок.

Сейчас нет никакого общения, а в дветысячипервом году было такое общение!
С другой стороны покачивался, хлестал мертвый телефонный провод,
И уходил нетвердой походкой в метель настоящий мужчина
С маленьким членом, которого не понимают женщины, эти коровы.

Все-таки хорошо быть подростком, даже если у тебя нет мобильного, вот как,
Если не получилось, всегда можно попробовать снова, обойдя здание по кругу,
У Строительной Академии, там стояла телефонная будка,
Две синих обcосанных раковины, поставленных на общую ногу, друг против друга.
харбисон

Устная история 2 - 153: Coming soon!



Подпольный издатель fkruger , В. Маас и лев. В. Боярский представляют бутлег "Тюменские ночи", который состоит из:

сторона А: "Перечень людей и событий" - летопись одного столетия жизни молодого тюменца л. Боярского. В книге показаны все общественные слои и характерные типы людей сибирского города 1908-2008 гг. Широта и зоркость социального зрения автора дополняются эмоциональным и живым видением мира, тонкой лирикой и самоиронией.

сторона А: "Ранние опыты" - сборник стихотворений В. Мааса. В книгу вошли стихи нулевых годов, объединенные в мистико-исторический цикл, лирический герой которого, вызывая призраков прошлого, возвращается в свое детство, юность и т.д.

Заполучить сборник можно будет, например, сегодня, 5 cентября 2009 г. на книжном обменнике, ул. Малыгина, возле Сбербанка с 12 до 16.00, где, видимо, будет работать ларек изд-ва "П.П.Ш".

***

Изготовление обложки было отдельным, доставляющим процессом: немного цытат по поводу ее окончательного - коврового - варианта (для тех, кто не спал, уткнувшись в него носом в каком-нибудь  младенческом пьяном бессознательном состоянии в темные осенние западно-сибирские ночи) :

1) по деревням работают сита, кули и сани, но более широкой известностью пользуются здешние ковры. Сам по себе город вообще грязный и неряшливый; улицы немощеные, изрытые ямами, и не в диковину встретить дом, перед которым, в роде «тюменского ковра», расстилается громадная лужа, а в нее свесив голые ноги, сидит на крылечке мальчишка и беззаботно насвистывает песню.*

2) Огромная однообразная площадь, окружающая вас, не веселит взгляда. Грифельная доска, черная, тусклая, сухая, гладкая, -- вот основной фон и цвет земли этой огромной площади. Колеса повозки оставляют на этой грифельной доске такие же следы, как и настоящий грифель. Темной, голой лысиной резко очерчиваются эти черные, гладкие, сухие и тусклые лоскутья земли, между низкорослой, часто корявой растительностью, раскрашенной разноцветными красками, всегда сплошными (красное вторгается сплошным красным клином в серое или зеленое) и всегда отравленными как бы примесью какой-то посторонней краски: в синюю подбавлено чего-то серого, в красную -- желтого, в зеленую -- красного, причем "подбавленное" всегда производит только муть и портит цвет, делая его не чистым, а как будто во что-то запачканным. Такими мутными красками красятся тюменские ковры.**

*Телешов Н. За Урал. Из скитаний по Западной Сибири. М.: Типография товарищества Н.Д. Сытина, 1897. C.79-80.
**Успенский Г.И. Поездки к переселенцам // Успенский Г.И. Полное собрание сочинений. Т. 8. М., ГИХЛ, 1957.
***Еще про ТК в "Устной истории".
****Для постоянных читателей рубрики.
харбисон

(no subject)

Ночи бархатные, широколиственные, с огонечками в детских спальнях,
С колыханием папоротниковым или лопуховым,
Голова оленя в лунном свете, в кустах от лунного света пыльных,
Гобелен из магазина «Сияние», поблизости расположенного, плохого.

Розы рдеют, cтарая герань алеет,
За решетками в магазинчике запертом, как в тюрьме,
Когда мне говорят, что в мире нет легкости, я свирепею,
А голова оленя поворачивается, и смотрит во тьме.