1) В пересыльных тюрьмах Сибири стены сплошь исписаны этими обращениями к будущим жильцам камер. «Скажите, братцы, Дуньке Полтавской, станет ее Никифор поджидать в Ачинске». «Братцы, Иван Семенов из Тюмени – изменник общества», «Прошел в сентябре месяце Павел Гаркушин на каторгу. Кланяяюсь землякам». И т.д., и т.д. Порой лирическое излияние, в прозаической или стихотворной форме, разнообразит эти своего рода публикации, вызванные желанием оставить где-нибудь слух о своей горькой жизни или передать деловое сообщение.*
2) Пол был чистый, ковра на нем не было, зато белые стены и потолок были грязны и испещрены многочисленными надписями. В одном углу был сделан грубый набросок трех рысаков в полном галопе, и с французской надписью понизу «Grand Prix de Paris, Minting, I»; в другом – искусно нарисованная женская головка, с русским автографом «Иван»; и вся вообще известка была исписана изречениями – как cтихами, так и прозой – на русском, французском и немецком.
Строки Де Мюссе:
''J'ai perdu la force et la vie
Et mon bonheur et ma gaité''[1]
были нацарапаны над кроватью большими буквами, а рядом какой-то более жизнерадостный ссыльный написал слабой женственной рукой под своим именем:
"Qui sacrifia tout pour son pays,
Et se dévoua corps et âme a la patrie,
Peut vivre heureux, même en Siberie."[2]**
3) Уладив дело с гербом, он принялся за остальную работу — стал придумывать надпись пожалобнее; сказал, что Джиму без нее никак нельзя, у всех она бывает. Он придумал много разных надписей, написал на бумажке и прочел нам все по порядку:
«1. Здесь разорвалось сердце узника.
2. Здесь бедный пленник, покинутый всем светом и друзьями, влачил свое печальное существование.
3. Здесь разбилось одинокое сердце и усталый дух отошел на покой после тридцати семи лет одиночного заключения.
4. Здесь, без семьи и друзей, после тридцати семи лет горестного заточения погиб благородный незнакомец, побочный сын Людовика Четырнадцатого».
Голос Тома дрожал, когда он читал нам эти надписи, он чуть не плакал. После этого он никак не мог решить, которую надпись выбрать для Джима, — уж очень все они были хороши; и в конце концов решил, чтобы Джим выцарапал на стенке все эти надписи. Джим сказал, что тогда ему целый год придется возиться — выцарапывать столько всякой чепухи гвоздем на бревне, да он еще и буквы-то писать не умеет; но Том ответил, что он сам ему наметит буквы начерно и тогда ему ничего не надо будет делать — только обвести их, и все. Потом он помолчал немного и сказал:
— Нет, как подумаешь, все-таки бревна не годятся: в тюрьмах не бывает бревенчатых стен. Нам надо выдалбливать надпись на камне. Ну что ж, достанем камень.***
*Короленко В.Г. Искушение. Страничка из прошлого // Короленко В.Г. Сибирские рассказы и очерки. Москва: Художественная литература, 1981. С. 161.
** Вот что мне единственное нравится у Л. Толстого, так это первые страницы его эпопеи, салон Анны Павловны Шерер, в которых современный читатель, не получивший должного для читателя Л. Толстого образования, должен поминутно сбегать по лестнице, открывать дверь и смотреть перевод. Одно из концептуальнейших случайно получившихся формальных решений в русской литературе в ночном горшке. Восхитившись этим эффектом, в девятом классе я навсегда закрыл данную книгу. Вот что написано в данном конкретном случае: [1] Я утратил свою силу и жизнь / И мое счастье и мою веселость; [2] Тот, кто пожертвовал себя всего своей стране, / Чье тело и любовь принадлежат Родине, / Может жить счастливо даже в Сибири (франц.). Cтроки из книги ''Мои тюрьмы в России'' Дж. Гордона. Лейпциг: Герольд и Линднер, 1861 (прим. автора). Цитируется в переводе Windt H., de. Siberia as it is. London: Chapman & Hall, 1892. P. 416-417., который обозревал тюменскую пересылку в 1890 г.
***Перевод Н. Дарузес. О другом эффекте – если вдуматься, данная книжка М. Твена представляет собой печальнейшее повествование о судьбах родины, и указанный эпизод, в частности, не уступает по своей социальной критической остроте запискам охотника и деду мазаю. Немудрено, конечно, что, например, я в десятилетнем возрасте, как читатель, максимально далекий от американской истории и постоянной ее боли, всего этого не чувствовал, хорошо воспринимая совсем другие сильные места этого текста. Через пятнадцать- двадцать лет, немного ознакомившись посредством интернета с внутренним американским восприятием книжки М. Твена, я начинаю думать, что для американского школьника, эта книжка, возможно, намного более нагружена вот этой социальной болью (выливающейся в стандартные школьные загоны, стереотипные интерпретации, может быть, про демократию, американские идеалы, все такое, что вязнет на зубах у подростка и т.п.). Не знаю, связано ли это с «объективными» качествами этих произведений, или с тем, как их привыкли/научились интерпретировать, скорее всего, и с тем и с другим – но в «Приключениях ГкФ» суровый социальный контекст жизни американцев способен легко уходить на задний план, почти заслоняясь, когда надо, в сознании читающего работающим вдохновляющим свежим сюжетом (также и в американском блюзе, и в американском кино на соответствующие темы - например, бр. Коэны). Единственные примеры в нашей классической литературе – «Бежин луг», почти весь Гоголь, Булгаков и все. В чем тут дело, вспоминается герой Л. Добычина, мальчик из города Эн, который воспринимал Манилова и Чичикова, как и надо, как обычных литературных героев, вполне положительных, вроде детей капитана Гранта, в которых можно играть. А!?
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
noctu_vigilus's journal
